Мои университеты детства и юности

(Пьер Огюст Ренуар)

Pierre-Auguste Renoir Pierre-Auguste Renoir

Свою жизнь я могу назвать интересной и счастливой. Я многое повидал и многого достиг в жизни. У меня есть дети, внуки, дом, была любимая жена, были и есть мои картины. Меня считают одним из первых живописцев Франции, а государство присвоило мне звание кавалера Ордена Почётного легиона. Мои работы выставляют лучшие музеи мира, и что для меня самое ценное, – мои картины висят в Луврском музее. Сейчас, на закате жизни, часто думаю о том, почему я прошел именно этот путь. Что помогло мне осуществить многое из задуманного и нарисовать более шести тысяч картин?

Наверное, все свершилось потому, что в моей жизни было много учителей и много университетов. Я у них учился не только мастерству художника, но и искусству жизни. Постигая новое, я не боялся менять и меняться. Но, к сожалению, с каждым новым днем дарованной мне при моих болезнях жизни, я как когда-то Сократ, повторяю: «Я знаю, что ничего не знаю…». Я думаю, что действительно ничего не смыслю в искусстве и станковой живописи, хотя занимаюсь ею не одно десятилетие.

Вот букет анемон. Его принесли мне в подарок. Смотрю я на эти цветы, и вижу, что каждый лепесток – это целый мир красок, оттенков, переливов. Как все это передать, чтобы зритель ощутил красоту цветов и все разнообразия мира? Я буду думать, как все нарисовать, а пока мне хочется вернуться в мир моих университетов и вспомнить всех моих учителей далекого детства и юности.

Первым университетом для меня стали мои родители. Мой отец Леонард Ренуар – старший из девяти детей моего деда Франсуа, который был сапожником. Отец выучился на портного и покинул семью своих родителей. Моя мама Маргерит Мерле была белошвейкой. Я был шестым ребенком в нашей многодетной семье. Всего у моих родителей было семеро детей, но двое умерли в младенческом возрасте. За ними шли Анри, Лиза, Виктор, я и Эдмон, родившийся уже в Париже. Сначала наша семья жила в городе Лиможе, расположенном на юге Центральной Франции. Эта местность издавна славилась своими фарфоровыми заводами, изделия которых продавались по всему миру.

Leonard Renoir Leonard Renoir

В 1844 году, когда мне было три года, семья переехала в Париж. У моих родителей была мастерская, которая находилась на нижнем этаже нашей квартиры. Большого дохода она не приносила, несмотря на их постоянные и кропотливые труды, поэтому родители оставались бедными. Но, несмотря на бедность, они не имели долгов. Правда, из боязни попасть в пучину этих самых долгов и расходов, они не заводили знакомств с более состоятельными людьми. Отец портяжничал целый день, но как человек скромный, он не мог брать большие деньги с клиентов. Он не нажил богатства, зато работа приносила ему радость и счастье.

Бедность и убогость не отражались на добрых семейных отношениях. У моих родителей были приветливые души и любящие сердца, поэтому каждому из детей они уделяли внимание, и к каждому имели свой подход. Не имея ни образования, ни свободного времени, они находили возможности одаривать нас вниманием и нежностью. Отец был степенным, серьезным и обстоятельным человеком, поэтому не удивительно, что единственно важным делом своей жизни он считал возможность дать детям воспитание и образование.

Но были у отца и свои принципиальные запреты. Мы, дети, знали как заповедь, что нельзя было его беспокоить в процессе работы. Ведь один миг рассеянности мог привести к неосторожному движению ножниц и порче дорогой материи. А это была бы настоящая драма и большие убытки! Ну, а если к отцу приходили заказчики, то нам не разрешалось даже голос подавать, а тем более безобразничать. Ведь каждому хочется, чтобы портной обращал внимание только на заказчика. Спокойная благоприятная обстановка способствовала доброму расположению духа клиента и увеличению заказов. Поэтому в такие дни мы заранее отправлялись гулять или по каким-то делам.

Семья у нас была дружной и сплоченной. Меня, как одного из самых младших детей, не ограничивали в шалостях и не наказывали за проказы. Я целые дни напролет мог носиться со сверстниками по улицам Парижа. Как правило, вечером приходил домой уставший, а иногда моя одежда была испачкана. Мама осуждающе смотрела на меня, и заставляла переодеться в чистый костюм. Большого выбора у меня не было, потому что в детстве имел всего две смены верхней одежды: одна – будничная, а вторая – праздничная. Мама предупреждала, что если и завтра я повторю свои «подвиги», то меня лишат возможности выйти на улицу.

Моя мама всегда держала дом в чистоте и определенной простоте. Она любила простую функциональную мебель, которой у нас было немного, и расставляла ее так, чтобы та не загромождала пространство. Она не терпела разные безделушки, украшения, косметику. Зато мама свято верила в действенность марсельского мыла. Стоя или сидя в большом ушате с теплой водой, (а ванной комнаты в доме не было), мы в изобилии ощутили на себе все прелести его обильной пены, губки и жесткой щетки. Но после таких действий мамы все юные Ренуары сияли, как и выдраенные с марсельским мылом полы нашей квартиры.


Но были события, которые нарушали привычное течение жизни нашей семьи. Это были дни, связанные с болезнями меня и моих братьев и сестер. Первым медицинским экспертом была мама, и она относилась очень строго к степени и тяжести заболевания. Только убедившись в серьезности болезни, она объявляла об этом всем, и тогда принимались срочные меры: вызывался доктор, приобретались лекарства, задействовались все возможные домашние средства и методы. Отец, не задумываясь, откладывал работу, и наравне с матерью занимался заболевшим ребенком.

Каждый вечер после ужина с отцовского портняжного стола убирались выкройки, ножницы, булавки, и устраивалась для меня постель. Я находил отцовский мел и начинал с его помощью на полу осуществлять свои фантазии. Я пытался рисовать все, что видел днем или в своем воображении. Когда утром появлялся отец, некоторое время рассматривал мои рисунки, ухмылялся, а затем протягивал мне мокрую тряпку и заставлял вытирать мои художества. Когда он не находил своих мелков, то мог поворчать и пригрозить, что впредь не будет оставлять мел наедине со мной. Я был нервным и впечатлительным мальчишкой, но родители терпеливо и трогательно относились ко мне. Отец прощал мне свои «потери», а мать никогда не ругала, если видела разрисованные мной полы или даже стены дома. Приходил вечер, и я опять мог взять в руки мел и окунуться в мир рисунка, а мой отец наутро одобрительно смотрел на фигурки, которым был покрыт пол мастерской, а то и всей квартиры.

Boy with a Toy Soldier Boy with a Toy Soldier

Тяга к рисованию у меня особенно усилилась после первого причастия. Мой старший брат Анри, который уже обрел профессию, настаивал, чтобы я, как и он, обучился гравюре или рисованию мод. Наблюдая это все, мама однажды подарила мне тетради и карандаши, и сказала: «Из Огюста выйдет толк. У него есть глаз». Кстати, мама никогда не обращалась ко мне по первому имени Пьер, считая, что в сочетании этого имени и фамилии Ренуар звучит чересчур много «р».

Позже я понял, что отец и мать на самом деле одобряли мои рисовальные упражнения, поддерживали мое увлечение, предвидели и надеялись, что развитие в этом направлении даст мне возможность выбрать дело всей моей жизни. Как и все мальчики нашей семьи, я закончил школу. Школа, которую я посещал, находилась недалеко от нашего дома в служебных помещениях старого монастыря. Руководили ею братья Христианских школ. Помню, как мать купила и принесла мне черный фартук и кожаный ранец, который мне очень понравился. Я его носил на спине, он напоминал мне солдатскую сумку и навевал соответствующие фантазии.

Классные комнаты, в которых учился я и мои друзья по детским играм, выглядели хмуро и угрюмо. Это были низкие, темные, сводчатые комнаты. Несмотря на то, что я старательно и добросовестно трудился, все же несколько раз не избежал наказания. Это происходило из-за того, что я плохо читал текст. Учитель даже не захотел слушать, а я не смог ему объяснить, что не разобрал слова из-за плохого освещения. Но в целом учился я хорошо, и научился, как и старшие братья, читать, писать и считать, что очень радовало моих родителей. Мои родители все мое детство и юность старались создать благоприятные условия для развития моих способностей, предоставляли достаточную свободу выбора профессии, пути в жизни. Я всегда мог придти к ним за мудрым советом или поделиться проблемой.

Мой второй университет был связан с Шарлем Гуно – великим композитором нашего времени, будущим автором опер «Фауст», «Ромео и Джульетта», других музыкальных произведений и моим учителем пения. Начну немного издалека. В школе я любил петь и мой учитель считал, что у меня красивый высокий баритон. Наши братья-наставники не хотели, чтобы я растерял втуне такой божий дар. Они помогли мне устроиться в знаменитый хор мальчиков собора Сент-Эсташ. Петь в этом хоре считалось очень престижным, и сюда стремились попасть отпрыски многих состоятельных родителей. В то время регентом хора был молодой композитор Шарль Гуно.

Отец Шарля Гуно был художником и с детства развивал у него способности к рисованию. Однако, он рано ушел из жизни, и воспитанием маленького сына занималась мать. Она хорошо музицировала, и поскольку у Шарля были также значительные музыкальные задатки, он получил музыкальное образование. Первый успех композитора пришел к нему в 1839 году, когда он получил Римскую премию за кантату «Фернан». Она предоставляла стипендию на два года для ознакомления с музыкальным искусством Италии. После жизни и учебы в Италии, а также в Австрии и Германии, он принял место церковного органиста и регента в Париже.

Шарль Гуно относился ко мне очень внимательно, по-доброму, и я тоже полюбил его. После занятий с хором мы оставались вдвоем, и он дополнительно учил меня пению. Шарль давать мне частные уроки, показывал азы музыкальной композиции, постоянно заставлял репетировать. Иногда он поручал мне сольные партии. Шарль пробудил во мне тягу к прекрасному, раскрыл, как бесконечно много в музыке красоты и гармонии. Он неоднократно повторял: «Искусство – это сердце, способное мыслить». Стремясь привить любовь к музыке и пению, он раскрепостил мои чувства, научил видеть краски мира, слышать его ритмы.

A Box at the Theater (At the Concert) A Box at the Theater (At the Concert)

Во время пения я чувствовал присутствие верующих, души которых раскрывались навстречу прекрасной музыке и пению. Для меня начало приоткрываться особенное единение художника и публики. Одновременно я чувствовал себя в одиночестве, поскольку был спрятан за большими трубами органа, и в то же время, ощущал духовную власть над людьми, которую давало мое пение. Меня воодушевляли удачные ноты, и огорчало, если не удавался какой-нибудь пассаж. Но учитель всегда был рядом и поддерживал меня.

Он прочил мне карьеру выдающегося певца и музыканта. Шарль Гуно пытался убедить отца дать мне музыкальное образование. Он отправил к моим родителям своего старого друга, аббата дам Рынка, который имел дар убеждать в своей правоте. Гуно даже предложил помочь зачислить меня в хор Оперы, чтобы заинтересовать родителей моим заработком. Такие предложения были очень заманчивы. Но у родителей, с одной стороны, не было средств осуществить эти пожелания, а с другой – помешали некоторые иные обстоятельства. Именно они стали той причиной, что заставила меня оставить занятий и проститься с моим наставником. Но полученные уроки развития чувства прекрасного, дарованные им, я всегда вспоминаю с благодарностью и волнением.

А теперь я расскажу о тех «иных обстоятельствах», которые определили мой дальнейший путь. Во-первых, я очень любил пение, однако моей натуре претило выставляться напоказ. Я вовсе не был малым робкого десятка, просто чувствовал, что это не мое. К тому же, мое краткое знакомство с оперой дало почувствовать, что актерский труд – нелегкое дело. Мне не хотелось пробуждать в себе те великие разрушительные силы, которые уничтожают индивидуальность самого человека, заставляя его перевоплощаться то в Отелло, то в Дон-Жуана. Не для меня была вся эта духовная эквилибристика.

Во-вторых, я по-прежнему очень любил рисовать. Предпочтение я отдавал портретам людей, фигуркам животных. Я рисовал родителей, братьев и сестру, соседей, их детей, кошек и собак. Я с увлечением наблюдал, как из под моего карандаша возникали знакомые лица. А если они узнавали себя и радовались, выказывая искренний восторг, мое сердце замирало от ликования.

Случилось так, что в это же время владелец фарфоровой мастерской Леви искал себе учеников. Прослышав о моем таланте к рисованию, он предложил родителям отдать меня в ученье. Расписывать фарфор – о большем мой отец Леонард не мог и мечтать! Разве мог я его огорчить и не выбрать роспись фарфора? ... Я взволнованно простился со своим учителем Шарлем Гуно, который не преминул сказать мне на прощание следующее: «Тенор, которого вы слушали в опере «Лючия ди Ламмермур», зарабатывает десять тысяч франков в год...». Но даже это замечание не могло меня склонить поменять свой выбор. Так в 13 лет закончилось мое детство и предо мной раскрылись двери следующего университета.

В 1854 году я с воодушевлением стал работать в качестве подмастерья художника по фарфору. Это был мой третий университет. Правда, уже через короткое время я сильно засомневался в том, что могу научиться чему-то прекрасному у маэстро Леви. Фарфоровые изделия не представляли собой образцов искусства, ибо на них изображали примитивные имитации Севра и Лиможа. Мы рисовали вазы и тарелки, нанося по краям гирлянды изящных цветов, а в центре – излюбленные на то время сюжеты: любезничающие пастушки и пастухи времен Людовика XV, императорские орлы, портреты исторических деятелей.

Booking.com

Начав с изображения орнаментов, я очень быстро постиг премудрости портретов и мне поручали их писать. Когда моя старшая, и уже замужняя, сестра Лиза узнала, что я выполняю работу декоратора, а получаю плату ученика, она пригрозила владельцу мастерской перевести меня к конкуренту, мастерская которого находилась напротив. Хотя хозяин дорожил мной, по его словам «скромным и тихим юношей», он не хотел платить мальчишке столько же, сколько взрослым работникам, «у которых на руках жена и дети». По его понятиям, это было «неприлично». Выходом из этой ситуации стало предложение работать сдельно – по два су за десертную тарелку, и три – за тарелку с профилем Марии-Антуанетты. Я столько раз рисовал этот профиль, что скоро мог его изображать с закрытыми глазами! Работа шла споро и деньги накапливались быстро. Это приводило хозяина в замешательство, он угрюмо пыхтел и кряхтел, пощипывая бороду: «Мальчишка, а зарабатывает столько денег! Это неприлично!».

К пятнадцати годам я скопил достаточно денег и смог помочь родителям купить дом в Лувесьенне. В новом доме я проводил вечера, разговаривая о многом с моей матерью. Эти разговоры, ее советы мне очень помогли, потому что она была рассудительной женщиной. Мне было дорого, что она была высокого мнения о моих способностях и считала, что я мог бы заниматься живописью, стать художником. Но при этом советовала не начинать этого предприятия, не заработав сначала денег, достаточных для того, чтобы прожить хотя бы год, не работая и не получая доходов.

Моим родителям не чуждо было искусство. Они, особенно мать, часто водили меня в Луврский музей. В годы подмастерья я начал убегать в Лувр в то время, когда мои собратья по работе завтракали в ближайшей молочной. Мои восторги вызывали картины Антуана Ватто и Франсуа Буше. Я даже мечтал изображать их копии на фарфоровых изделиях. Немного позже для меня открылся мир Фрагонара. Эти художники эпохи Рококо очень повлияли на становление моих графических навыков. Они пробудили во мне любовь к ярким цветам и неброским линиям.

Особенно меня пленяли женские портреты Жана Оноре Фрагонара. В простых мещаночках этого художника чувствовалась изысканность. Меня поражало, как он передавал их приветливость и ласку. Я всегда очень любил женщин, детей и зверюшек. Любил их в жизни, любил изображать их на картинах, раскрывать секреты их внутреннего мира, особенно тех, кого Господь и природа наделили добротой и теплом. Я тогда думал, что постиг мир живописи. О, как я был наивен! Мне понадобилось двадцать лет посещения Лувра, наблюдения натуры в течение всей жизни, чтобы только начать постигать ее азы.

К сожалению, в 1858 году закончилась моя деятельность в роли декоратора фарфора. Виной этому стал технический прогресс. Он привел к тому, что стало возможным механическое печатания рисунков на фарфоре и фаянсе. Пришел конец прекрасному ручному мастерству. Хозяин не имел средств для приобретения печатных станков, поэтому решил продать фаянсовую мастерскую и переселиться в деревню. Мне удалось убедить его жену, а она убедила своего мужа, создать кооператив и привлечь работников фабрики. Интересно, что мои собратья воспринимали меня за старшего, и даже пожилые работники доверили свою судьбу «господину Рубенсу», как они меня называли. Я и все мы работали на износ, но как не старались, конкуренции с массовым производством не выдержали. Оптовых покупателей прельстили одинаковые рисунки, им больше нравились фаянсовые изделия, сделанные под копирку. Мастерская была продана, кооператив перестал существовать. Так закончился мой очередной университет, который научил меня упорно работать, не пасовать перед трудностями, искать свое место в жизни.

Мой четвертый университет связан именно с поиском моего пути в этом мире. Мне было около восемнадцати лет, и я был уверен, что на пропитание я всегда заработаю. Уже тогда в моем сознании начала складываться моя стратегия жизни, которую я позже назвал «теорией поплавка». Основная ее мысль заключается в том, что необходимо, как поплавок, следовать за течением. Я понял, что те, кто стремится плыть навстречу течению – либо безумцы, либо гордецы, либо, и того хуже, – разрушители своей и чужих жизней. Конечно, надо чувствовать течение обстоятельств, и время от времени делать движение вправо или влево. Но, главное – всегда следовать направлению течения реки, не тратить силы на противоборство.


В поисках работы я изучал разные объявления и одно меня заинтересовало. Для расписывания штор из непромокаемого полотна одной мастерской требовался художник-декоратор. Я смело обратился к хозяину и заверил, что знаком с таким процессом росписи, хотя не имел о нем никакого понятия. Мне пришлось и дальше идти на уловки. Я пригласил выпить бокал вина одного молодого рабочего мастерской и сознался в своем неведении. Это был свояк хозяина, но он оказался очень добрым человеком, и после своей смены показал мне весь процесс. Наутро я был во всеоружии. Хочу заметить, что в жизни меня многие обманывали, пользуясь моим доверием, но это был один из очень немногих случаев, когда я воспользовался доверием других людей. В то время это порадовало меня, а с другой стороны – это был очередной урок.

Я приступил к росписи штор и довольно быстро преуспел в этом деле. Сначала рисунок изображали на прозрачной бумаге, а затем наносили на полотно и расписывали красками. В основном использовались религиозные сюжеты из священной истории. Такие шторы изготавливали для миссионеров, приезжавших с Дальнего и Среднего Востока. Эти почтенные отцы строили небольшие часовни в Индокитае. Нехитрым их убранство дополняли наши шторы, заменявшие витражи. Я проявил инициативу и стал рисовать неиспользованные ранее библейские сюжеты. Сначала хозяин отнесся к этому шагу с недоверием, но быстро понял, что обновление рисунков для штор повышает количество заказов. Он разрешил мне следовать интуиции и вдохновению, «лишь бы они не переступали рамки назидательных сюжетов». Я приловчился быстро выполнять заказы, освоив один ловкий прием – каждый сюжет я разворачивал на облаках. Облака я малевал несколькими мазками, и это сокращало время росписи штор. Новый хозяин, как и мой старый, с фарфоровой мастерской, начал тоже беспокоиться: «В этой сноровке, – сетовал он, – что-то неестественное. Столько зарабатывать с такой легкостью – это к добру не приведет!». Я чувствовал, что скоро мне вновь придется менять место работы…

Pont Neuf Pont Neuf

Посещая одно кафе на Рынке, я стал свидетелем, как хозяин не мог договориться с подрядчиком малярных работ о стоимости росписи стен его заведения. Я предложил свои услуги за более низкую цену. И хотя хозяину не верилось, что такой юнец может расписать его кафе, он согласился. Я убедил его, предложив расплатиться после выполнения заказа. И хотя я ни разу не расписывал огромные поверхности, меня опьянила эта работа! Она имела свои трудности: нельзя было, немного отойдя назад, определить, верно ли ты соблюдаешь пропорции. Поэтому я поминутно скатывался с лестницы, на которой стоял, и устремлялся в самый дальний угол помещения, чтобы рассмотреть картину в целом. Семья хозяина собиралась и с интересом наблюдала за акробатическими трюками «настоящей белки», как меня окрестил хозяин. Но работа ему понравилась, тем более что я ее выполнил за два дня, против предложенной подрядчиком недели. Для росписи я выбрал очень привлекательный сюжет – рождение Венеры. Он сиял всеми переливами голубого кобальта и веронезской зелени, и сразу же привлек в кафе толпы посетителей. Они любовались Венерой, опустошая кружки пива одну за другой, а хозяин не мог скрыть своего счастья. В результате я получил новые заказы. Трудясь без устали, я расписал не менее двадцати кафе. Здесь мне пригодились и сюжеты моих любимых художников, и различные истории из жизни олимпийских богов. И хотя эти росписи не сохранились до этого времени, я бы и сейчас принялся с удовольствием за такую работу. Но что может старик в инвалидном кресле, «разбитый» артритом?

В тот период, разукрашивая шторы и помещения, я понял, что хочу заниматься серьезным искусством, станковой живописью. Сначала робко, а затем все сильнее эта мечта рвалась в мою душу, заставляла все мысли сосредотачивать на планировании пути ее достижения. Для того, чтобы учиться настоящей живописи в настоящей школе, мне, как и предсказывала мать, нужны были сбережения. И я их пополнял с каждым заказом, чтобы замысел «сделаться художником-живописцем» стал явью.

Моя занятость по зарабатыванию денег не помешала проявить настойчивость, и в 1860 году я добился разрешения копировать картины Луврского музея. Все свободное время я проводил в этом храме искусства, копируя картины знаменитых художников, постигая особенности их стиля, пытаясь понять границы собственных возможностей в деле живописи. Так прошел год. Я был несказанно рад, когда к 1861 году сумел скопить достаточно денег, чтобы заплатить за обучение. Вскоре я стал учеником швейцарского художника Марка Габриэля Шарля Глейра, модного в то время. Он открыл художественную студию, являвшуюся филиалом Школы изящных искусств, которая стала для меня следующим, высшим университетом, университетом художественного мастерства.

Вспоминая мои университеты детства и ранней юности, я с благодарностью думаю о всех тех людях, которые меня учили, раскрывали предо мной либо секреты мастерства, либо благородство души, либо то и другое. Все, что я от них почерпнул, проросло в моих картинах, дало силы и пищу для упорной работы и новых замыслов.

Светлана Барвинок, 10 февраля 2018.