Рождение музыки творений Боттичелли

Сандро Боттичелли Сандро Боттичелли

Я – флорентиец, и очень люблю свой город. Я видел его в разные времена и при разной власти. Но он меня не перестает волновать и удивлять, хотя я уже очень стар и повидал многие города и встречался с самыми разными людьми. Именно этот город помог мне увидеть пластику мира, услышать его музыку. Она звучала в моей душе с ранних лет. Я слышал ее, разглядывая массивные, походящие на крепости, палаццо «жирных», как называли нобилей-богачей, что расположились на холмах вдоль берегов реки Арно. Звучала, когда я окидывал взглядом красные крыши старых домов, величественный купол собора Санта-Мария-дель-Фьоре, построенный великим флорентийцем, архитектором и скульптором Филиппо Брунеллески. Меня завораживал ее мир площадей, церквей и узких переплетенных улочек, переулков, тупиков, где прохожий иногда не мог разминуться с лошадью, по словам одного из писателей, «не начистив всаднику сапоги своим платьем». Я, как и каждый флорентиец с молоком матери впитал любовь к родному городу. Подростком, бывая на площадях – своеобразных «ярмарках новостей» – от купцов, путешественников, побывавших во многих местах, я узнал, что краше нашего города нет на всем белом свете. И не было большего горя, чем быть изгнанным из этого города. Мы сочувствовали великому Данте, который испытывал смертельную тоску, не имея возможности при жизни вернуться домой...

Я слушал музыку внутри себя и превращал ее в прекрасную живопись, которой восхищалась вся Италия. Я пьянел от этой музыки и рисовал, рисовал, рисовал … Я рисовал самозабвенно, отдаваясь этому захватывающему труду, пока не понял, что музыка во мне умерла… Теперь я ее не слышу, я перестал рисовать, но хочу вспомнить то время, когда в моей душе начала звучать божественная музыка, а образы на картинах приобретали пластичность и выразительность.

Я – Сандро Боттичелли, от рождения Алесса́ндро ди Мариа́но ди Ва́нни Филипе́пи, младший сын Мариано ди Джованни Филипепи. Моей матерью была Смеральда. Родился я 1 марта 1445 года во Флоренции, в квартале Санта-Мария Новелла, на виа Нуова, где отец снимал квартиру в доме, принадлежащем богатой семье меценатов Ручеллаи. У меня было три старших брата: Джованни, Антонио, Симоне. Отец имел небольшую кожевенную мастерскую неподалеку от моста Санта Тринита ин Ольтрарно и состоял в гильдии кожевенников. Интересно, что крестины детей, а также свадьбы и похороны коллег, по уставу гильдии были обязательными событиями для всех ее членов. Поэтому отцу, как он вспоминал, приходилось выкладываться финансово и устраивать для своих детей пышные крестины, иначе он мог бы лишиться многих друзей, да к тому же, уплатить солидный штраф.

Отец много трудился, как и его дед, основавший кожевенную мастерскую. Было время, когда он изо всех сил пытался разбогатеть и даже мечтал стать «приором» – старшиной цеха. Но неудачи охладили его рвение, а шумные и грязные мастерские стали обузой. Он перестал, как это делал раньше, разъезжать в поисках рынков для сбыта своего товара по всей Италии и заальпийским землям. Всю эту работу теперь выполняли посредники, а он теперь безвыездно сидел во Флоренции и зачастую предавался горьким размышлениям.

Портрет неизвестного с медалью Козимо Медичи Старшего Портрет неизвестного с медалью Козимо Медичи Старшего

Отец любил рассказывать, что был в его жизни момент, когда он мог все круто изменить, но ему не хватило решительности. Сам могущественный Козимо Медичи обратил внимание на начитанного и сообразительного кожевника. Он был готов предоставить ему кредит, приблизить к себе, но отец не захотел связывать себя обязательствами, и ему осталось только сожалеть о потерянной возможности. Отец, как и большинство ремесленников, уважал банкира Козимо Медичи, и было за что. Несмотря на несметные богатства и родовитость, тот не чурался простых мастеров, зная, что они будут на его стороне в час очередного мятежа против некоронованного короля Флоренции. Он часто ссужал деньги даже не знакомым, иногда сам инициировал помощь, если узнавал, что ремесленник на грани разорения.

Во Флоренции уже давно существовала республика, и не было официальной должности правителя, а ее жители имели одинаковые гражданские права. Однако все знали, что фактически городом правит не Синьория или Совет семидесяти, а именно Козимо Медичи. Он и в преклонном возрасте, как я помню, имел зоркий умный взгляд. Его голову венчала седина, а крючковатый нос выделялся на смугло-оливковом лице. Он всегда был сосредоточен и красноречивый. Говорят, что когда требовалось, Козимо своим красноречием мог убедить даже дубы во фьезоланских рощах. И хотя для своего высокого положения он был достаточно скромен, граждане Флоренции считали его не только правителем, но и «отцом отечества». Именно эти слова впоследствии были увековечены на его саркофаге. В нем жила какая-то своя, очень сильная, независимая и свободная музыка. Когда мне выпала возможность быть подле семьи Медичи, я этим воспользовался и горжусь, что знакомство с ними вдохновило меня на создание нескольких прекрасных картин.

Во времена моего младенчества, как и сейчас, Флоренция пыталась противостоять богатеющей Венеции. Но этот город лагун теснил нас, флорентийцев, во всех областях, и особенно в торговле. Кожи и ткани, привозимые венецианцами с Востока, были дешевле, красивее и больше нравились модницам, чем местные товары. Поэтому отца все чаще посещала мысль о сворачивании дела и продаже мастерской. Ему хотелось купить новый дом для семьи, которого не касалось бы зловоние невыделанных кож. Он хотел поселиться в более престижном квартале и всецело предаться отдыху и приятному времяпровождению. Он очень любил читать книги, которых у него было предостаточно. Ведь это было время возрождения культуры и каждый горожанин, имеющий средства, должен был уметь читать и владеть хотя бы несколькими книгами. Отец заказывал их в скриптории монастыря Сан-Марко. И хотя он был ревностный католик, на книжной полке рядом с Библией и «Комедией» Данте стояли рукописи, где подробно рассказывалось о языческих богах Древней Греции.

Эти веяния проникли во Флоренцию, когда здесь с 1453 года стали появляться греки-беженцы, бежавшие от османов, овладевших Константинополем. Козимо Медичи щедро помогал средствами этим обездоленным, открыл двери своего дома для греческих ученых. Один из них, Гемист Плифон, убедил Козимо основать собственную академию, в которой изучались бы труды древнего язычника Платона. Так было положено начало неоплатонизму, к которому я в зрелом возрасте тоже был причастен. Но мой отец, естественно, не имел к этому философскому течению никакого отношения, он просто на своем уровне хотел быть знаком с новыми тенденциями, чтобы в разговоре не ударить лицом в грязь.

Юдифь, покидающая палатку Олоферна Юдифь, покидающая палатку Олоферна

Я с детства был очень любознателен. Когда у отца было немного свободного времени, он водил меня по церквям и, глядя на картины и фрески, рассказывал целые библейские истории. У меня появились свои любимые сюжеты и святые: Дева Мария, святой Джованни – Иоанн Креститель – небесные покровители нашего города, библейские персонажи Юдифь, отрубившая голову Олоферну и Давид, победивший Голиафа, как образцы мужества и любви к отечеству. Я мог часами читать о них рассказы или стоять перед картинами с изображением этих персонажей. Тогда в моей душе и начала пробуждаться чудесное чувство восхищения, радости. И зарождалось дивное звучание, таинственная мелодия, которая окутывала меня и заливала радостью душу.

Но отца очень огорчало то, что я боялся фресок, где изображались распятие Христа или Страшный суд, не любил рассказы о кознях дьявола и муках ада. Меня они угнетали, оглушали и нагоняли тревогу, непонятный страх. Я не переносил вида человеческой крови даже на картинах, поэтому отец понимал, что кожевенное дело мне не осилить.

Еще в детстве у меня появилось второе увлечение. Я разглядывал потеки от дождя на стене или пятна плесени, и моя буйная фантазия дорисовывала картины. Это удивляло отца, братьев, знакомых. Поначалу они смеялись над моими объяснениями, но тогда я стал брать уголек и обводить контуры. У меня получалось то человеческое лицо, то дерево, то корабль. И это соответствовало каким-то созвучиям в моей душе, которые я пытался сделать ярче, слышнее, но они как-то незаметно ускользали из моей памяти. Все начали говорить, что у меня есть способности к рисованию. На мое счастье, флорентийцы, наряду с политикой, начали очень страстно интересоваться искусством. Скоро я, слушая с замиранием сердца жаркие диспуты вокруг достоинства или недостатков новых картин и фресок, приобретаемых церквями, хорошо знал имена всех известных живописцев Флоренции.

Но отец не смотрел на мои упражнения в рисовании как на серьезное будущее занятие. Чтобы пристроить меня к какому-то делу, он сначала отдал меня в латинскую школу, где я, как отец и мои братья получил начальное образование. Школа действовала при доминиканском монастыре Санта Мария Новелла, который располагался в нашем квартале. В школе обучали чтению, письму и основам латыни, чтобы разбираться в молитвах, знакомили с библейской историей, а также с краткими сведениями из других наук. Но последнее зависело от знаний и интересов учителя.

Учился я охотно и легко, и скоро начал задавать учителям вопросы, которые им не всегда нравились. У меня оставалось достаточно свободного времени, поэтому я многим увлекался и часто менял увлечения. Когда мы на уроках латыни перешли к творчеству древних поэтов, учитель пересказал несколько мифов, которые меня очень заинтересовали. Отцу не понравилось мое чрезмерное внимание к древним богам и героям: он был верным католиком и хотел, как и велел устав их цеха, воспитать детей в правильной, а не в языческой, вере. А когда я начал писать стихи, отец не сдержался и решил меня проучить, чтобы я думал, какое дело надо выбрать, а не занимался стихоплетством. Но пока он думал, как это сделать, моя увлеченность прошла.

Два года школярства пролетели быстро, и мне надо было выбирать, чем заняться. Однажды вечером отец, рассказал, что был в Синьории и внес записи о нашей семье в «portate al Catasto». В этот кадастр глава каждой флорентийской семьи должен был написать своеобразное заявление о своих домочадцах и доходах для дальнейшего начисления налогов в соответствии с постановлением Республики от 1427 года. Обо мне он написал, что я – тринадцатилетний болезненный мальчик, не способный освоить какое-либо ремесло, поэтому меня учат читать. Была надежда, что умение читать и писать помогут мне как-то заработать на жизнь. В свое время я запоем читал все, что было у нас дома, а также брал книги у наших друзей и знакомых. Отец приврал о моей болезни, чтобы его не обвинили в том, что сын бездельничает.


Но следующим вечером был собран семейный совет – отец, мой старший брат Джованни и мой крестный Антонио – ювелирных дел мастер. Отец гордился своим старшим сыном, который уже освоил ремесло маклера и вел подготовку к открытию собственной конторы. К тому же, желая помочь стареющему отцу, он много со мной возился, занимаясь моим воспитанием. Сейчас всем видом Джованни доказывал важность и достоинство. Несмотря на молодость, он отрастил брюшко, за что остряки дали ему прозвище Боттичелло – «бочоночек». Скажу, забегая вперед, что Джованни, как и другой мой брат Симоне, постепенно разбогател, занимаясь торговлей, но прозвище это накрепко прилепилось ко всем детям старого Мариа́но. Нас никто не называл по отцовской фамилии, а все знали как братьев Боттичелли, – «Боченочки». Мне же нравилось это прозвище, оно красиво звучало, да и старшим братом я очень гордился и любил его.

За два года ученичества в школе, я все усвоил, и встал вопрос о том, что со мной делать дальше. Поскольку я еще не знал, в чем мое призвание, старшие после нескольких часов совещания пришли к выводу, что мне нужно обучаться на ювелира у крестного отца. Так я стал учеником ювелирных дел мастера.

Я переселился в его семью, и как самый младший, вставал раньше всех и в первый год выполнял разные поручения: колол дрова, носил воду, поддерживал в доме и мастерской порядок, сопровождал хозяйку на рынок. Чего я только не делал! А еще нужно было следить за работой мастера, слушать объяснения, изучать название и правила работы с инструментами. Только через год меня, на правах родственника, стали учить технике ювелирного дела, но другие ждали учения еще дольше. Отрадным было то, что главным в этом учении стало рисование. Рисунок, говорил Антонио, есть альфа и омега всего ювелирного дела. И архитектор, и скульптор, и тем более золотых дел мастер должны уметь изобразить замысел на бумаге.

Помню, с каким упоением я трудился над проведением ровных линий, черчением окружности без циркуля, увеличением и уменьшением фигур в определенных пропорциях, рисованием завитков и прочих пустяшных загогулин. Но работы с металлом у меня не получались, что вызывало раздражение мастера и насмешки учеников. Но когда меня отправляли с каким-то поручением, я предавался любимому занятию – созерцанию фресок и картин в церквях. Я любовался ими часами, и в мое сердце откуда-то свыше, может, с небес, проникала неземная музыка. Я представлял себе, как бы я нарисовал эти картины. Но больше всего мне хотелось изобразить Мадонну. При взгляде на ее изображение меня охватывал неописуемый восторг и уверенность, что я смогу передать всю кротость и благость Девы Марии. Особенно меня поразила необыкновенная красота Мадонны кисти фра Филиппо Липпи, которую я увидел в монастыре Мурате – «замурованных монахинь»… Но когда я возвращался в мастерскую, что случалось иногда на исходе дня, меня ожидала хорошая взбучка от мастера или хозяйки.

В конце концов, ученики раскрыли секрет моего исчезновения и доложили Антонио, что я простаиваю в церквях перед алтарями. Тот очень осерчал и отправился к отцу сказать, что из меня не получится ювелира.

Так я снова оказался не у дел. Но теперь я точно знал, что хочу быть живописцем. Такой поворот вывел из равновесия моего отца. Ведь он знал, что учиться живописи начинают с 7-9 лет, и учатся 10-13 лет. А мне было уже 15 лет. Это ж когда я стану на ноги! Отец думал, что не доживет до того момента, ведь за последнее время его здоровье сильно сдало. Но все же, после долгих раздумий он решился дать мне последний шанс.

Но отца вывело из равновесия то, что я заявил, что пойду в ученики только к живописцу Филиппо Липпи. Он понимал, что художник заслуженно считается одним из лучших во Флоренции, но в глазах добропорядочных католиков бывший монах фра Филиппо пользовался дурной славой, ибо был очень падок на женщин. К тому же многие его считали богоотступником. Всем известна была история о том, как расписывая собор в городке Прато, он соблазнил молодую монахиню Лукрецию Бути, с которой, по предложению святых отцов, он должен был писать Деву Марию. Они бежали во Флоренцию, но родственники Лукреции требовали для Липпи сурового наказания. Козимо Медичи, который высоко ценил талант художника, поддержал его и добился от папы Пия II освобождения фра Филиппо и Лукреции от данного ими обета. Влюбленные поженились, и в 1457 году у них родился сын, которого назвали Филиппино.

Booking.com

Невзирая на плохую репутацию Липпи, я продолжал настаивать на своем и твердить, что моим учителем может быть только он. И все время вспоминал, как стоя перед его Мадонной, я ощутил струи тепла, согревающее мое тело и божественную музыку, наполняющую душу. Неожиданно мне помог сосед Джордж Антонио Веспуччи, отец известного торговца и исследователя Америго Веспуччи, именем которого названа Америка. Он поддержал мое мнение о том, что лучше всего учиться у прославленного художника. В конце концов, отец сдался, и в 1462 году я стал учеником Филиппо Липпи. Жил я дома – это условие поставил мой отец – но ходил учиться и работать к мастеру ежедневно.

Скоро я убедился, что далеко не всем слухам о моем учителе можно верить. Они с Лукрецией нежно любили друг друга. Ее черты я узнавал во многих Мадоннах, написанных Липпи, а в младенце Христе проглядывался облик сына. Может, благодаря этим чувствам, фра Филиппо удавалось очень искусно передать радость материнства и нежность, связующую мать и ребенка. Многие живописцы пытались ему подражать, но никому не удавалось сделать это так сильно и глубоко.

Филиппо Липпи прожил непростую жизнь. Он родился в 1406 году во Флоренции. Его отец, зажиточный мясник, умер, когда мальчику исполнилось 8 лет. Мачеха насильно отдала Филиппо в монастырь кармелитов, где в 15 лет он был пострижен в монахи, получил право называться «фра», что значит «брат», но лишился всех мирских радостей. Его несбыточным, но горячим желанием было покинуть монастырь и обрести свободу. Единственной отрадой стала живопись. В монастыре занятие ею поощрялось – ведь каждая обитель стремилась обзавестись собственным живописцем. Сначала он все делал по наитию, но вскоре в монастыре появились два великих художника – Мазолино и его бывший ученик Мазаччо. Случилось так, что зависть к успехам ученика заставила учителя покинуть монастырь после того, как они совместно закончили фрески «Грехопадение» и «Исцеление хромого». Филиппо был приставлен в подмастерье к художникам, а позже стал учеником Мазаччо, который работал в монастыре еще два года. То, чему научил Мазаччо своего ученика, было бесценно, и Филиппо молился на своего учителя. Непоправимой утратой и раной на всю жизнь стала смерть двадцативосьмилетнего учителя. В 1428 году Мазаччо отбыл в Рим, на встречу с Мазолино, вернувшимся из Венгрии, но скоропостижно скончался. Липпи был твердо убежден, что учителя отравили из зависти, и переубедить в противоположном его было невозможно.

В течение несколько лет после этого он оставался в монастыре, рисовал Мадонн и изрядно обогатил казну обители, потому что его работы охотно покупали. За эти заслуги он был возведен в сан дьякона, но из обители его не отпускали. Однажды посол венецианского дожа увидел его фрески и его Мадонн и доложил дожу об интересном художнике. Дож попросил Синьорию отпустить фра Филиппо в Венецию, и ему не отказали в просьбе, потому что Флоренция в то время искала примирения со своим извечным конкурентом. После многих невероятных приключений, о которых он умалчивал, Филиппо возвратился в родной город лишь в 1437 году.

Филиппо Липпи был великим художником. Мои современники считали, что он соединил в своем творчестве небесно-нежную красоту фра Анджелико, строгие линии Мазаччо и объемную телесность Донателло. Но Липпи никому не подражал, а имел собственный стиль в живописи. Я очень быстро усвоил основной его канон: художник должен быть свободен в выборе стиля и средств достижения своей цели. Он умел пользоваться этой свободой, хотя прекрасно владел техникой старой и новой школы. Его целью была передача внутренней красоты человека, а как это будет достигнуто, для него не имело большого значения. Тогда в картинах стало модным изображение ландшафта, в чем Липпи достиг большого мастерства. Но прелестям природы он предпочитал четкие линии величавых строений, большинство из которых были плодами его фантазий.

Филиппо был прекрасным учителем, потому что не сковывал фантазию и желания своих учеников. Он не придерживался сложившихся традиций в обучении живописи. Они предписывали, что в течение первых 7 лет ученик учился готовить краски, варить клей, составлять лаки, замешивать штукатурку для фресок, накладывать грунт на доски и копировать рисунки мастера. Только на 8 году юношу учили писать фигуры и передавать движение с помощью расположения складок на одеждах, соответствующих поз и жестов. Ученик должен был слепо следовать манере мастера, не допускать никаких собственных фантазий и отступлений от привычной техники. К серьезной работе его не допускали, разве что наносить грунт на холсты или раскрашивать древко штандарта.

Поклонение волхвов Поклонение волхвов

Липпи учил техническим азам живописного искусства, поощрял и развивал художественное воображение учеников. Он привлекал их к различным художественным работам, доверял им выполнение небольших фрагментов фресок и картин. Поэтому я все усваивал легко и быстро, кроме одного, что повергало меня в унынье. Поскольку церковь оставалась основным поставщиком работ художникам, надо было хорошо разбираться в библейской истории, библейских сюжетах, уметь найти параллели в Ветхом и Новом Заветах, правильно использовать религиозную символику. Учитель рассказывал, что многие живописцы пострадали из-за незнания этих церковных основ. Я впадал в отчаяние, ибо не считал, что смогу все это осилить, хотя учитель много рассказывал из теологии, в которой он был силен.

Часто Филиппо говорил мне, что Гиберти – учитель многих видных живописцев и скульпторов, требовал, чтобы они знали грамматику, арифметику, геометрию, астрономию, историю, медицину, анатомию. Все это в нужный момент сработает. Липпи тоже заставлял нас, учеников постоянно читать, рисовать, наблюдать окружающий мир. Кроме того, он настаивал, чтобы каждый ученик собирал библиотеку книг. На первом месте – Библия, но полезно также приобрести Данте, Боккаччо, жития Богородицы, святого Иеронима и святого Августина, «Декады» Тита Ливия, труды Леоне Баттисты Альберти по теории искусства и другие. Настольной книгой живописцев стала «Золотая легенда» – средневековый сборник историй о деяниях святых. Конечно, книги стоили дорого, и в учеников на них не хватало средств, поэтому приходилось посещать проповеди, заводить знакомства среди монахов, которых могли рассказать немало полезного, прислушиваться к мнению знающих людей. Настоящей академией для учеников были беседы между живописцами, старыми друзьями учителя и бывшими учениками, собиравшимися время от времени в мастерской Липпи.

Впоследствии я очень сожалел, что в годы ученичества не обзавелся памятной книжкой для полезных сведений. Молодость самоуверенна и необоснованно надеется на свою память. А ведь многие мастера имели такие книжки с тайнописью, которую придумали и понимали сами. Такие книжки становились драгоценным подарком, а может и наследием для детей или любимых учеников.

Фра Филиппо давал понять, что достиг за первые 3 года ученичества юольше, чем многие за 5 лет. Я очень досконально освоил манеру учителя, и тот доверял мне не только фрагменты картин, но даже писать Мадонну, о чем я страстно мечтал еще в детстве. Только знаток мог отличить мою Мадонну от творения мастера. Даже торговец Серральи, который продавал произведения флорентийских живописцев по всей Италии и даже Европе, иногда заблуждался, когда к нему попадала очередная Мадонна из мастерской Липпи. Рисуя Мадонн, я погружался на какую-то божественную музыкальную волну и в блаженстве плыл по ней. И эта музыка побуждала меня вновь и вновь браться за кисти и краски и работать до самозабвения.

Но не все во мне устраивало моего учителя. Мастера раздражало мое стремления следовать внутреннему посылу, а также мое упрямство стоять на своем. Повзрослев, я понял, что в действительности он был очень терпелив, другой бы на его месте не стал терпеть такого в ученике. Я порой нарушал и перспективу, и пропорции, при этом моим аргументом было то, что мне казалось, так гораздо красивее выглядит изображение. Разве мастер не учил, что художник свободен в своем творчестве и в выборе средств? Ведь он тоже экспериментировал. Например, вспоминая раздумья Мазаччо о роли красок в передаче объемности фигур, он пытался проверить это на своих картинах. Я же оставался приверженцем четкой линии – именно с ее помощью картины наполняются гармонией и пластикой.

Мои воззрения на живопись – далеко не все и не самое важное, что волновало учителя. Он много лет и с перерывами трудился над фресками в соборе городка Прато. Фрески у флорентийских живописцев, как и у фра Филиппо, считались высшим видом искусства. Имея свой взгляд на изображение библейских сюжетов, мастер зачастую ссорился с деканом собора. Тогда собирались вещи в повозку, и он с учениками отправлялся домой, во Флоренцию. Так было несколько раз. Но проходило какое-то время, капитул собора в Прато менял гнев на милость, и присылал послушника с предложением, чтобы мастер закончил свою работу. Глаза мастера Филиппо загорались радостью, но еще пару дней он горячился, перечислял нанесенные ему обиды, а затем приказывал грузить все необходимое для работы на телегу и отправлялся в Прато.

К 1464 году фрески, наконец, были завершены, и мастер искал новый большой заказ. И тут пришла в город большая беда – страшная чума. Стало всем не до заказов, город охватил великий страх. Богатые люди переселились на виллы, хотя до весны было еще далеко и холода не отступили. Кто не имел возможности уединиться, усердно молился, как это делал мой отец и побуждал к этому нас. К счастью чума свирепствовала недолго – покатилась в другие земли. Не успели все этому порадоваться, появились тревожный вести о том, что умирает Козимо Медичи, покровитель мастера Липпи и многих творческих людей.


«Отец отечества» заболел после смерти старшего сына Джованни, которого прочил и готовил в приемники. Радовался, что сын похож на него и деловой хваткой, и умом – гибким и хитрым. А теперь придется передать судьбу семьи и города младшему сыну Пьеро, прозванному Gottoso – «Подагриком». Он имел множество болезней и не обладал большим умом. 1 августа 1464 года Козимо Медичи умер, и Флоренция искренне скорбела о нем. Новый правитель Пьеро Медичи хотел приумножить богатство своей семьи и начал скупать земельные участки вокруг Флоренции. Это потребовало скорого возврата кредитов, выданных его отцом, ремесленниками, мастерами, купцами. Многие разорились и народ сильно осерчал на молодого Медичи. Из Флоренции стали уезжать мастера: благо, в Италии есть множество князей, которые стремятся, подражая королям и папам, окружить себя придворными поэтами, живописцами, архитекторами. Липпи предложили писать фрески в местном соборе города Сполето. Он предложил и мне отправиться вместе с ним, но кому нужен на чужбине безвестный ученик? К тому же, я очень любил свой город и не мог себе представить жизни вдали от него.

Весной 1466 года, после отъезда Филиппо Липпи, начался новый этап моей жизни. Я стал подмастерьем у Андреа Верроккьо. Андреа был всего на 9 лет старше, чем я, но уже считался первым скульптором и видным художником Флоренции. Он принадлежал к молодому поколению, которое видело свою цель в создании нового искусства, могло бы передать объемность фигур при помощи света и тени. Но другие требования – соблюдение перспективы, следование знанию анатомического строения человеческого тела, овладение мастерством композиции – я воспринимал как ограничения свободы живописца. Правда, мне было интересно и легко усваивать эти новшества, но в своих картинах я им не следовал, новое не всегда меня устраивало. Споры между мной и учителем принимали все более ожесточенный характер.

Следуя врожденному упрямству, я пытался разобраться во всем сам, не поддаваясь слепо наставлениям других. Читал запоем книги по искусству живописи, иногда не выходя днями из дома. Например, книги общепризнанного теоретика архитектора Леоне Баггиста Альберти, который в то время заканчивал фасад церкви Санта-Мария Новелла во Флоренции. Под его влиянием я начал увлекаться архитектурой, но по поводу живописи был готов спорить с автором.

Мастерская Верроккьо представляла тоже своего рода университет, потому что здесь всегда было много разных посетителей. Постоянно обсуждались городские новости, спорили о художественном мастерстве, перемывали кости собратьям-живописцам. Здесь мы слушали поучения Уччелло о божественной перспективе, братьев Поллайоло о том, как важно выдерживать анатомические особенности человеческой фигуры. В этих беседах часто высказывал свое мнение тринадцатилетний ученик Леонардо из городка Винчи. Его излишняя смелость раздражала меня, но я отдавал должное его любознательности, способности схватывать суть вопроса и вникать в самые сложные проблемы. Самомнение Леонардо не имело границ, и он постоянно демонстрировал стремления стать выдающимся художником. Но удивительным было то, что окружающие ощущали излучаемые им флюиды гениальности, и не сомневались, что он своего добьется. Ему поверил даже обычно недоверчивый Верроккьо.

Все эти встречи, споры пробуждали во мне стремление глубже познавать человека. Такие настроения поддерживались суждениями тех философов и литераторов, которых еще раньше собрал вокруг себя покойный Козимо Медичи. Эти люди привнесли еще одно новшество: увлечение античной древностью. Хотя некоторые художники ему поддались, но я, следуя наставлениям отца, избегал разговоров о нимфах, кентаврах, горгонах и прочих сказочных существах.

Да, это было время поиска. Обо мне говорили, что я – «юноша ищущего разума», но коллеги-живописцы удивлялись тому, что в совершенстве овладев почти всеми секретами мастерства, я продолжал учиться у мастеров. Меня уже начали признавать как живописца, равного многим другим художникам. Конечно, сыграло свою роль то, что я был учеником прославленного Липпи. Теперь я также много трудился в своей мастерской, которую оборудовал для меня отец. Да и у Верроккьо, где я оставался подмастерьем, было много работы. К тому же, я с удовольствием помогал другим художникам в их мастерских, прежде всего, братьям Поллайоло, с которыми подружился. Причем, я не отказывался и от работы, которую, как правило, выполняли живописцы второго разряда: роспись кассоне – больших ларей для одежды и домашней утвари, филенок шкафов и спинок стульев. В те времена во Флоренции такая декоративная живопись была в моде, и ко мне горожане обращались с заказами.

Мадонна с младенцем и Иоанном Крестителем Мадонна с младенцем и Иоанном Крестителем

Я многое познавал из новшеств художественной техники, но когда брался за кисть, то следовал своему внутреннему побуждению, которое диктовало мне рисовать по-своему. Я продолжал трудиться над своими любимыми Мадоннами. Над одной из них я работал в мастерской Верроккьо, когда удавалось выкроить свободную минуту. Меня захватывала всецело работа над их образами, и я хотел вновь и вновь испытать внутреннее музыкальное волнение души. Одна картина изображала Богоматерь с младенцем Христом и Иоанном Крестителем. Вторая – Мадонна с двумя ангелами. Ее я писал дома. Обе картины я надеялся продать, ведь Мадонны были у флорентийцев в цене.

Меня сильно огорчало то обстоятельство, что отец очень сдал за последнее время. Он постоянно говорил о том, что я должен жениться и обзавестись собственной семьей и домом. Братья мои стали успешными, разбогатели и обзавелись семьями, поэтому отец был за них спокоен. Двое из них– Джованни и Симоне – занимались торговлей, третий – Антонио – ювелирным делом. Только я вызывал у отца тревогу: работал много, но продавал картины дешево, а полученные деньги тратил на модные одежды и развлечения с друзьями. Горожане прозвали нас «Академия праздных людей», хотя лично я много времени проводил за мольбертом. Беспокоило моего отца также то, что в свои 22 года я все еще учился. Хотя, говорят, я был достаточно привлекателен: высокий, с соразмерной, хотя и немного полноватой фигурой, белокурыми волосами, припухлыми губами и носом с небольшой горбинкой я производил впечатление на женский пол. Но я чувствовал, что свой идеал еще не нашел, поэтому не спешил с женитьбой. Да и мысли у меня были об ином: стать мастером.

Ко мне хорошо относились в гильдии святого Луки, в которую со стародавних времен входили врачи, аптекари, художники, скульпторы. Хотя я еще не стал ее членом, это расширило круг моих знакомств и познаний. Наиболее полезным оказалось знакомство с незаурядным флорентийцем Маттео Пальмьери – аптекарем, писателем и философом, разбирающемся в литературе, живописи, и вхожим в круг Медичи. Пьетро Медичи намеревался возродить Платоновскую академию, которая сформировалась при Козимо Медичи. Пальмьери очень нравилось беседовать со мной, и он познакомил меня с братьями Лоренцо и Джулиано Медичи. Вскоре я принял участие в оформлении организованного братьями рыцарского турнира, а также в представлении на греческий сюжет, за что меня долго укорял отец.

Мадонна с младенцем и ангелом Мадонна с младенцем и ангелом

После этого я сосредоточился на Мадонне, которую заказал Воспитательный дом. Хотя я еще не мог избавиться от влияния женских образов Липпи, однако, постарался отойти от образов простых флорентиек, которые изображал мой учитель. В этой Мадонне появилась некая своя пластичность и удлиненность форм. Но главное, я нашел способ изобразить Деву Марию в глубоком размышлении, отрешенной от земных забот, нарисовав ее с полузакрытыми глазами. Это придало образу налет таинственности и легкой меланхолии, подчеркнуло, что у каждого человека есть особый внутренний мир, с которым он не готов делиться. Впоследствии стали утверждать, что я первый среди художников Возрождения подошел к изображению психологического портрета, но тогда я этого не осознавал. Хотя я понимал, что в этой картине сделал несколько отступлений от правил перспективы и композиции, но мне хотелось поэкспериментировать.

В это время во Флоренцию на несколько дней приехал Липпи. Ему моя Мадонна понравилась, и это меня очень ободрило. Но выглядел учитель не лучшим образом: в Сполетто его огорчали родственники жены Лукреции, которые распространяли о них злостные слухи. Его отрадой был только сын Филиппино, который оказался способным к живописи и помогал расписывать собор. Мастер попросил меня продолжить обучение его сына, если с ним, Филиппо, что-либо случится. Он уговаривал меня ехать с ним, но у меня были другие планы. Перед отъездом он подарил мне инструменты для изготовления фресок и кисти для работы масляными красками, словно предвидя, что это наша последняя встреча. Я ощутил, что с отъездом мастера Липпи закончилось мое ученичество. Завершение же «Мадонны Воспитательного дома» принесло мне, наконец, заслуженное признание, чему я был несказанно рад. Исполнилась моя мечта – я стал признанным художником Флоренции, хотя еще долго оставался в подмастерьях. Но я продолжал трудиться над своими Мадоннами, что было созвучно музыке моей души. Она все яснее и прекраснее звучала и заставляла меня вновь и вновь писать очередную Богоматерь. Я наслаждался ею, изображая женские образы, которые стали получаться похожими на Деву Марию – и аллегорию Силы, и Юдифь. Многих критиков именно это и раздражало в моих картинах. Но они замечали только нарушение пропорций человеческого тела и перспективы, а я, рисуя прекрасных Мадонн, излучающих просветленную кротость, ощущал магнетическую гармонию. Я был очарован этой неземной музыкой, этим светом, исходящим от обликов Мадонн, и ни на что в жизни не променял бы часы моего творческого вдохновения!

Светлана Барвинок, 14 декабря 2017.